— Олег Николаевич, — парнишка с лампой выпрямился. — Вы приказали разбудить, когда вернётся разведка. И соберутся командиры сотен.

— Все живы? — на плечах камуфляжа рывком поднявшегося человека вздыбились мягкие чёрные погоны с продольной алой полосой и восьмиконечной звёздочкой — знаками различия надсотника РНВ. Под левый погон был заткнут чёрный берет. Надсотник Верещагин вжикнул молнией «тарзана», щёлкнул ремнём, на котором выделялась большая кобура старого «маузера» и, забросив на плечо АК-103 с прилаженным подствольником ГП-30, коротко сказал своему вестовому: — Пошли.

— Все живы, — ответил тот уже на ходу. Надсотник кивнул.

Двери в комнатке, где он спал — бывшей щитовой гостиницы — давно не было. В довольно широком подземном коридоре в нескольких местах прямо на полу горели костры, сидели и лежали вооружённые люди, слышался негромкий разговор и даже песня:

— Берега, берега…

Берег этот и тот…

Между ними река нашей жизни…

Песня была из прошлой жизни, кончившейся всего три недели назад, но казавшейся чем-то древним, как история первобытного общества.

Надсотник на ходу кому-то кивал, кому-то улыбался, кому-то бросал пару слов. Он делал это не для игры и не по обязанности. Просто… а что — «просто», он бы не взялся объяснить даже за полный цинк патронов. Но, вглядываясь в лица дружинников, он ощущал одно чувство — единство с ними. И с теми ста с небольшим, что ещё оставались в строю. И с теми шестью десятками, которые сейчас лежали в госпитале на Правобережье, на Ростовской. И с теми полутора сотнями, которых больше не было… но странным образом они были. Были здесь. С живыми.