Техника. Сбит «блэк хок», сбит «тандерболт»… Парапланщики сожгли два «абрамса» и «паладин»… Генерал-лейтенант изо всех сил пытался заставить себя осознавать информацию, но понял, что не сможет. Четвёртую ночь без сна — не сможет никак.

В городе всё ещё осталось около двухсот тысяч гражданского населения, в основном — женщины, дети, старики. Не работает канализация, водопровод, мало продуктов. Можно было бы мобилизовать немногочисленных оставшихся мужчин. Но где взять оружие?

По гражданским статистики нет. А ведь они гибнут каждый день — сотнями, наверное. Вчера — Ромашов сморщился — он видел, как две девочки — лет по 9-10 — хоронили на клумбе — на пляже за Чернавским мостом — мёртвую женщину. Выкопали мелкую ямку — и… Ромашов вспомнил, как одна из девочек посмотрела на него, вышедшего из машины. Пустыми, спокойными глазами. И вернулась к — кому? Сестре, подружке? Кого они хоронили? Сестру, мать?

Господи… Что же с этим-то делать? Он не знал. Он мог защищать город, потому что это было его делом. Его профессией. Но как помочь его жителям — тем, кто не носил оружие — он не знал.

В засыпающем, измученном мозгу генерал-лейтенанта промелькнуло ещё — а вроде бы кто-то… да, командир 7-й егерской, которая обороняется в районе гостиницы «Анта»… чэзэбэшник… как его фамилия? Известная, как того таможенника в «Белом солнце пустыни» звали… а, Верещагин! Этот Верещагин вроде бы подавал докладную сегодня — что-то насчёт гражданских…

Но сил у Ромашова больше не было. Когда через три минуты мальчишка-вестовой принёс сводки радиоперехвата, генерал-лейтенант спал за столом — щекой на бумагах.

— Надсотник… надсотник… Олег Николаевич, проснитесь… просыпайтесь же…

Спящий на продавленной раскладушке в углу комнаты человек что-то пробормотал сквозь зубы и сел — с ожесточённым лицом. Отсветы керосиновой лампы, которую держал в руке невысокий белобрысый парнишка, склонившийся к раскладушке, сделали это лицо похожим на древнегреческую маску; коротко подстриженные волосы блестели сединой.