— «Спруты», 125-миллиметровки, — сказал Басаргин, с размаху убирая нож в ножны. — Отобьются… Хорошо, что склады тут Вовочка с Медведом не успели ликвидировать.

— Хорошо, — согласился надсотник. — Слушай, Басс… а ты не чувствуешь себя мерзавцем?

— Чувствую, — сердито ответил подсотник. — Чувствую за то, что ничего не сделал, чтобы прекратить этот бардак года три назад.

— Я не об этом…

— Я знаю, о чём ты. Самоед ты, Олег.

— Самоед? — усмехнулся командир дружины.

— Самоед. Ты же этой войны хотел. Ты вообще её последним шансом называл!

— Называл?

— Перестань за мной повторять! — разозлился Басаргин и встал. Шевровые сапоги, которые он носил вместо берцев, как у большинства дружинников, скрипнули зло. — Я отлично знаю, что ты сейчас будешь делать! Вместо того, чтобы пойти и поспать ещё пару часов, ты сейчас пойдёшь шататься по окрестным подвалам! Тешить свою мятущуюся душу! И кончится тем, что тебя грохнет какой-нибудь морпех-снайпер! Чего ты смеёшься?! — у Верещагина и правда вздрагивала губа, а в глазах зажглись весёлые искорки. — Чего ты смеёшься, долдон?!

— Мятущуюся душу — это хорошо, — сказал надсотник и захохотал в голос.

Секунду казалось, что Басаргин сейчас бросится на него. Но вдруг тот махнул рукой и засмеялся тоже.

— Ты всегда был кретином, — заключил он. — Ну ладно. Я пойду тоже.

Выходя, он задержался, крепко хлопнул командира по плечу и сказал:

— Мы их сделаем. В конце концов мы их сделаем, и не важно, что будет с тобой и со мной.

В одном Игорь Басаргин ошибался.

Верещагин не собирался тешить мятущуюся душу. Он и сам не знал, почему снова и снова с таким упорством обходит подвалы окрестных домов, в которых жили — существовали, вымирали — тысячи «гражданских», как называл их генерал-лейтенант Ромашов.